Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Глава восьмая

Палата маленькая. В ней, кроме меня, еще трое раненых. У одного бойца нога в гипсе, толсто обмотана бинтами и подвешена к спинке кровати. Это Николай Христофоров. Он молодой, голова его в рыжей щетине. Лицо худое, глаза насмешливые. Он постоянно шутит. Говорит, что ранило его по глупости. Ходили они в разведку, выполнили задание. На обратном пути захватили на дороге штабную машину. В багажнике обнаружили шнапс, консервы. Взять было не во что. Он сложил добро в маскировочный халат. Когда ползли по ничейной земле, их, вернее его, заметили. Открыли огонь из пулемета. И пуля перебила ему ногу ниже колена. Товарищи скрыли от командира, что он полз без халата. И ему дали орден. У Николая три ордена и пять медалей. За время войны он побывал и сапером и связистом. Потом уже разведчиком. Говорит, что разведчиком лучше всего.

— Хоть и опасное дело, но интересное, — рассуждает он, — многое зависит от тебя самого. Из разведки никуда не уйду…

Второй боец пожилой. Голова у него маленькая, лицо коричневое и морщинистое. Все время молчит, глядя в потолок. Звать его Иваном Петровичем. Осколок мины выбил у него три ребра, потревожил желудок, который теперь плохо переваривает пищу. Сестра Галя говорит, как только желудок наладит работу, Иван Петрович моментально выздоровеет. Он постоянно лежит на спине, и кажется, прислушивается: начинает ли желудок работать?

Фамилия третьего бойца Аниченко. Лицо и голова его обмотаны бинтами. Правую руку не вынимает из-под одеяла. Когда что-нибудь нужно ему, он левой рукой берет колокольчик, сделанный из орудийной гильзы, и звонит. Сестра приходит, наклоняется к нему. Он что-то шепчет ей.

У меня перевязано колено правой ноги. Правая рука от кисти до локтя. Грудь тоже стянута бинтом. И правый глаз. Все дело в нем. Рука, нога и бок — заживут. Но будет ли видеть глаз? Если какой-то нерв потревожен, то капут ему. Недели через полторы снимут повязку, и все прояснится.

Самое страшное прошло: мама побывала в палате. Когда я очнулся и понял, где нахожусь, я осторожно пошевелил ногами, руками. Хотел сесть, но боль в коленке не позволила. Я приподнял над левым глазом бинт. Увидел лицо Христофорова. Он улыбался.

— Чем это тебя? — спросил он.

— Гранатой, — сказал я и тотчас придумал: — Граната лежала возле дороги. Я нечаянно задел ее палкой… А когда меня привезли?..

— Вторые сутки лежишь, — ответил Христофоров.

И я отвернулся к стене, закрыл глаза. Теперь-то уж мама все знает! Сходила к Витьке, ей рассказали. О-о! Что я наделал! Ну почему мы не пошли сразу к гребле стрелять, а свернули к ребятам! Я гадкий, гадкий! Лучше б умереть. Я умру здесь, тогда некому будет мучить маму.

Изничтожив себя мысленно, приняв решение умереть, я немного успокоился.

— А мама приходила сюда? — прошептал я. Христофоров хохотнул.

— Ишь ты, маму вспомнил! Попал сюда — маму не вспоминай!

— Приходила?

— Нет, не приходила, — сказал он.

В это время дверь скрипнула, появилась сестра в белом халате.

— Заговорил уже, Галенька, — сказал ей Христофоров.

И я увидел яркие губы, темные брови, длинные ресницы.

— Ну как? — сказала сестра.

— Ничего, — сказал я.

— Где болит?

— Нигде.

— И чудесно.

Она вышла, что-то сказала в коридоре. Я услышал знакомые шаги. Глаз мой закрылся. Сердце дернулось, остановилось. Опять вздрогнуло и отчаянно заколотилось. Мама присела рядом. Я так напрягся весь, что казалось, вот-вот во мне что-то лопнет.

Лицо налилось кровью. Ах умереть бы сейчас, но только не открывать глаз!

— Боренька, смотри, что́ я тебе принесла…

Открываю глаз, из него льются слезы. Ничего не вижу. Утираю их рукой… Что такое?

Мама улыбается! Ее бледное, просто белое лицо улыбается!

— Успокойся, — говорит она, — смотри, настоящее яблоко. Тетя Аня тебе дала.

— Мам, я нечаянно! Я не хотел, мам! Я больше никогда не буду!

— Хорошо, хорошо. Тебе больно?

— Совсем не больно! У меня все цело! И глаз цел. Я видел им. И доктора сказали, что он цел.

— Ты, правда, видел им?

— Конечно!

Лицо мамы продолжает улыбаться. Вдруг из белого делается серым. Губы белеют. Она хватается рукой за спинку кровати. Сестра поддерживает маму.

— Лежи, Боря, лежи, — шепчет она.

Сестра помогла ей подняться, и они вышли…

Спустя сутки мне становится лучше. Мама ежедневно бывает в госпитале. В палату ее не пускают. Она вызовет сестру, поговорит с ней. Передаст для меня что-нибудь вкусное. Я доволен, что ее не пускают в палату. Развяжут глаз, начну ходить, сам появлюсь перед ней.

Когда я лежу неподвижно, у меня ничего не болит. Немножко ноет колено. К нытью такому привык, не обращаю на него внимания. Стоит пошевелиться, разом болят рука и нога. Еще допекают вши. В белье их нет. Но в бинты они откуда-то проникают. Тело под бинтами начинает зудеть. Я скребу, скребу по бинту, зуд усиливается. Взять бы нож и ударить им в это место.

— Что, забралась вошка? — скажет Христофоров. Зовет Галю. Она разматывает бинт.

В боку болит, когда смеюсь. В госпитале смеяться нельзя. Да и какой тут смех может быть? Но этот Христофоров такой потешный, что сил нет не смеяться. Сам он громко не хохочет. Когда рассказывает что-нибудь, так подмигивает, вытягивает губы, играет глазами, что даже хмурый Иван Петрович улыбается. А я закатываюсь. В боку начинает болеть и в коленке покалывает. Закусываю подушку, трясусь весь.

— Христо-фо-ров! Замолчите! — мычу я.

Он не унимается. До того дошло, что смотреть на него не могу спокойно. Гляну, он подмигнет, а я хохочу.

— Хорош у нас раненый! — говорит он Гале, очень довольный тем впечатлением, которое производит на меня. — Ему здесь кинокомедия!

— А вы, Христофоров, перестаньте дурачиться, — строго отвечает Галя.

— Знаете, Галенька, об чем я думаю, — вдруг меняет тему Христофоров, — я любил дома грушевый кисель.

Я прислушиваюсь. При слове «кисель» почему-то прыскаю и трясусь. Отчего так?..

— Ну и палата у меня, — говорит Галя, качает головой, стараясь не улыбаться, — вы серьезно о чем-нибудь умеете думать, Христофоров? Вы же могли остаться без ноги!

— Солдату думать не положено, Галенька, — это раз…

— Замолчите, замолчите! — обрывает его сестра, видя, что лицо мое синеет от натуги и я корчусь. — Лежите молча.

Еще больно при перевязках. Низенький доктор, в очках и с огромным животом, садится на кровать, широко расставляет колени. Некоторое время молча смотрит на меня.

— Что новенького у нас? — скажет он.

Что ответить, я не знаю. Галя